Он.

Он ополоснул лицо холодной водой и, утираясь носовым платком, посмотрел в зеркало. Внезапно он замер, уставившись в свое отражение застывшим взглядом.

Ему на мгновение показалось, что из зеркала на него смотрит она.

Невольно зажмурившись и тряхнув головой, он снова взглянул в зеркало. Вот же примерещится! Впрочем, неудивительно - он весь на взводе, уже сколько времени в неизвестности! Так и с ума сойти можно...

Он уже в который раз за последние полчаса подошел к стойке регистратуры и посмотрел на дежурную медсестру долгим умоляющим взглядом. Та подняла голову от каких-то своих регистрационных журналов и молча, но решительно покачала головой.

Он вздохнул и вернулся на место ожидания - на старенькую шершавую банкетку у стены. Ожидание это было мучительным. Но и медсестру можно было понять. Она уже трижды по его просьбе ходила туда - за матово-стеклянные двери реанимационного отделения, чтобы узнать, нет ли новостей, и в последний раз, судя по всему, ей кто-то из врачей выговорил за назойливость. В самом деле, зачем ей неприятности из-за него?

Ну почему же они так долго?

Долго - значит все в порядке, сказал он себе. Если бы все было плохо, разве было бы так долго? Это же реанимация. Здесь чем дольше - тем лучше. Он взглянул на часы. Ее привезли сюда сорок минут назад. Сорок минут не умирают. Значит, все в порядке. Просто врачебные проволочки. Анализы, уколы, капельницы... Врач занят с другим больным... Только спокойно. Не надо себя накручивать.

Как выяснилось, он подъехал к ее дому буквально несколько минут спустя после того, как ее увезла "скорая". Сердобольная соседка узнала его и сбивчиво принялась объяснять, что, дескать, милок, сердечко у нее снова зашалило, плохо ей стало прямо в своей квартире, жаль, что рядом никого не было... Зато хорошо, что у нее на плите стал пригорать грибной соус в кастрюльке, да и входная дверь незапертой оказалась, соседка нашла ее лежащей в прихожей и вызвала "неотложку"... Он нетерпеливо перебил ее: куда ее повезли? Слава богу, соседка догадалась спросить у санитаров...

Он гнал машину так, что ему стало казаться, что он сможет обогнать "скорую". Ему это почти удалось. Когда он влетел в приемный покой, ее только-только зарегистрировали в журнале поступлений. С тех пор никто так и не внес ясность, что же с ней случилось, как ее самочувствие, жива ли она вообще...

Жива, конечно, жива! - одернул он себя. Что за дурацкие трагические мысли! Да, сердце у нее слабоватое, но она же молодая и относительно здоровая девушка. Они оба - молодые и жизнелюбивые люди, у которых столько планов и надежд на будущее. Он уже всерьез подумывал сделать ей, наконец, предложение, а на медовый месяц хорошо было бы съездить куда-нибудь в Европу - она так хотела просто побродить по чистому и аккуратному европейскому городу... Все, решено! Первое, что он скажет ей, войдя в палату, будет...

Здесь все его размышления резко оборвались, потому что створки дверей реанимационного отделения распахнулись от толчка "каталки", ведомой двумя санитарами. Он вскочил и тут же медленно опустился обратно. Это была не она. Под простыней лежал какой-то мужчина без сознания, вероятно, после наркоза. Он проследил каким-то тоскливым взглядом, как санитары вкатили тележку с пациентом в грузовой лифт, и тот с гудением отправился вниз.

Он издал стон, больше похожий на рычание, и опустил голову на сложенные на коленях руки. Господи, я дам какие угодно обеты и обещания, лишь бы с нею все было в порядке. Я готов всю жизнь следить за ее здоровьем, заставлять пить таблетки по расписанию, возить на курорты... Я стану "подкаблучником" и примерным семьянином, над которым будут насмехаться приятели... Господи, я не буду больше тебя беспокоить, только позаботься о ней сейчас! Ну что же поделаешь, если я только сейчас понимаю, что не смогу без нее!

- Молодой человек...

Он поднял голову. Дежурная медсестра стояла перед ним, смотря на него с плохо скрываемой жалостью.

- Вам плохо? - спросила она.

Он ничего не ответил. Просто не отрывал от ее лица пристального взгляда, полного мучительной мольбы. Она вздохнула и с какой-то обреченностью произнесла:

- Ладно, попробую еще раз.

Она в очередной раз скрылась за матово-стеклянными дверями, а он сидел, глядя на качающиеся створки невидящим взглядом. Губы его шевелились. Казалось, что он молится.

Ты.

Ты медленно накрываешь ее бледное лицо простыней и, взглянув на часы, устало произносишь:

- Время смерти - ноль часов тринадцать минут. - И, ни к кому конкретно не обращаясь, раздраженно добавляешь: - Отключите его! Не могу слышать этот звук...

Аппарат отключают, и назойливо-тревожный беспрерывный писк прекращается. Ты глубоко вдыхаешь и резко выдыхаешь воздух, лишь затем выходишь из реанимационного бокса, сдирая с рук латексные перчатки.

За дверями уже ждет анестезиолог - нервно курит сам и протягивает тебе прикуренную сигарету.

- Все-таки не выкарабкалась, - бормочет он. - Ведь вроде бы все хорошо шло... Такая молодая еще...

Ты жадно затягиваешься предложенной сигаретой и мрачно смотришь на него. Меньше всего тебе хочется выслушивать эти скорбные банальности. Когда речь идет о врожденном пороке сердца, возраст ни при чем... И никто не дал бы гарантий, даже если сначала показалось, что ее удалось спасти. Ведь ты подозревал с самого начала, что не все так просто...

Ты идешь к рукомойнику и докуриваешь сигарету, глядя в зеркало над раковиной. Сколько раз в своей жизни ты пялился в это зеркало! Когда-то твое отражение в нем разрывалось от эмоций. Была и счастливая улыбка спасителя, были и злые слезы бессилия, был и тревожно бегающий взгляд сомнения... А сейчас ничего, кроме усталости. Может быть, даже безнадежности. Никакой ты не спаситель. Просто констатируешь факты. "Время смерти"... "Жизнь вне опасности"... "Состояние критическое, нестабильное"... Судьба в лице издерганных санитаров "скорой помощи" подкидывает тебе этих несчастных пострадавших и деловито на ходу бросает: "Разберись." И ты разбираешься. Каждую смену. Иногда переставая толком соображать, кто ты и что здесь делаешь. Как за станком. Цех первичной сортировки тел...

Забавно, что только это зеркало над раковиной возвращает тебе ясность мысли. Только это знакомое до тошноты усталое лицо, отражающееся в нем, напоминает тебе, что существует положенное тебе место и ты должен заниматься тем, чем занимаешься. Так ты и держишься. Благодаря зеркалу и благодаря тому, что тебе уже все равно.

За спиной возникает дежурная медсестра.

- Там ждут, - коротко говорит она.

- Родные? - спрашиваешь ты. - Так быстро?

- Не знаю, может, и не родные. - Она смотрит в сторону. - Парень какой-то. Издергался весь...

Некоторое время вы оба молчите.

- Ведь вы выйдете? Скажете? - робко осведомляется она.

- Да. Конечно. - Ты смотришь на выкуренную наполовину сигарету. - Через минуту.

Мы.

Мы докуриваем сигарету и смотрим друг на друга. Мы оба устали и оба делаем вид, что нам все равно. Иначе нельзя. Иначе мы оба сойдем с ума от боли, которую поневоле будем передавать и возвращать друг другу до бесконечности.

Мы смотрим друг на друга

- У меня - он, - говорю я одними губами.

- У меня - она, - читаю я по твоим губам.

Мы одновременно поднимаем руку (я левую, ты правую) и протягиваем ее навстречу друг другу, соприкасаясь ладонями. Это жест молчаливого отчаяния и слабой, почти исчезающей надежды, словно это соприкосновение позволит, наконец, пробить эту прозрачную стену и соединить между собой эти два несправедливых мира.

Конечно же, это всего лишь жест, от которого нет никакого проку. Как всегда. Мы не умеем склеить две разорванные половинки. Мы не можем вернуть ей - его, а ему - ее. Мы не можем подарить им хотя бы отражения друг друга. Мы - всего лишь зеркальная аномалия, из-за которых эти два мира не отражают друг друга в точности так, как это делают зеркала.

Поэтому мы просто докуриваем сигарету. Сейчас мы докурим и выйдем к ним. Я - к ней, а он - к нему. Только докурим. Сейчас. Только докурим...