Спать все разошлись в отвратительнейшем настроении. Не знаю, какая атмосфера была бы на корабле на следующий день, но около трех часов ночи по бортовому времени случилось то, что, как я понимаю, и называлось Сверхконтактом.

У меня, естественно, не было своей каюты, и я спал в небольшом коридорном закутке рядом с каютой капитана. Проснулся я от тревожного шепота:

- ...тоже отказали, капитан. Ребята облазили весь отсек: на дисплеях значится полная мощность, генератор жужжит как пчелка, а бортовик рапортует, что мы уже час стоим на месте... Словно уперлись в стену...

- Да ты пьян, что ли? - услышал я яростный шепот капитана. - Где штурман?

Послышались шаркающие шаги.

- Я здесь, капитан.

- Что за чушь? Что значит - стоим на месте?

Штурман покряхтел.

- Это, в общем-то, не чушь, капитан... Мы же не в подпространстве, никаких искривлений быть не может. Техники говорят, что мы уже два часа вовсю газуем, а я говорю, что наше положение относительно ближайших тел не меняется ни на микрон - в этом можно убедиться даже визуально. Вся эта ситуация превращается в какую-то ерунду, где врем либо мы, либо законы природы...

- Что ты несешь, штурман! Заткнись и марш в рубку! Если все это окажется брехня, ох, вы у меня попляшете...

Приглушенные голоса стали удаляться. Я вскочил, осторожно выглянул из-за закутка и тихонько двинулся вслед за направившимися в рубку капитаном, штурманом и главным бортмехаником.

- ...нет даже инерционной скорости... - доносилось до меня. - ...представить, что такое может быть... на радарах пусто... силовые поля... чушь... взгрею всех... к чертовой матери... при чем тут я?.. третий час как мы уже в секторе... пилоты балдеют... давно уже говорил... бортовик - дерьмо... генератор - тоже дерьмо... сам ты!.. заткнитесь оба!..

У рубки широкий вход. Поэтому пневматические двери разъезжаются и съезжаются секунд десять, чего вполне достаточно, чтобы проскользнуть вслед за озабоченными и до конца не проснувшимися членами экипажа, имеющими доступ в святая святых корабля. Впрочем, подобных святых мест на нашем корабле было предостаточно, судя по тому, сколько раз меня драли за уши за присутствие в самых разных запрещенных отсеках. Иногда мне кажется, что если бы я был послушным и находился бы только в разрешенных местах, то мне, наверное, пришлось бы постоянно курсировать между своим закутком и кают-компанией, от чего я просто бы завыл от скуки.

В рубке же я бывал гораздо чаще, чем думал капитан. Вообще говоря, он считал, что в рубке я был только однажды, когда в первый день забрел туда и головой задел рычаг термостата. Наивно с его стороны было думать, что одной его оплеухи было достаточно, чтобы подавить во мне дух любознательности.

В рубке у меня был любимый укромный уголок, прямо за большим экраном импульсного радара. Пилоты называли этот экран "сковородкой", пользы от него не было никакой, поэтому к нему редко кто подходил и вряд ли мог меня обнаружить. Как и во время прошлых моих "паломничеств по святым местам", я применил все свои навыки следопыта и в очередной раз незамеченным проскользнул за "сковородку". Там было тепло, сухо, уютно и пахло озоном.

- Сколько времени мы уже находимся в секторе поиска? - раздался голос капитана.

- Два часа сорок семь минут, - услышал я бодрый голос первого пилота. - Из подпространства мы вышли в ноль часов три минуты по бортовому времени. До одного часа пятидесяти трех минут шли на крейсерской скорости без отклонений и происшествий. А затем бортовик зафиксировал координаты и до сих пор показывает нулевое продвижение...

- Кстати, мой барометр показывает полный штиль, - вставил штурман.

- Заткнись! - рявкнул капитан.

- Не можем мы стоять на месте, - недовольно пробурчал главный бортмеханик. - У меня же маршевые двигатели надрываются...

- Так, - произнес капитан. - Не будем нервничать.

- Никто и не нервничает, - простодушно заметил штурман.

Послышался глубокий вздох.

- Штурман, прошу тебя, прикрой пасть, - сказал капитан проникновенным голосом. - Иди к себе. Сдается мне, что ты темнишь насчет нашего "положения относительно ближайших тел"... Я буду в штурманской через пять минут. И выбрось свой барометр.

- Лучше я его переделаю в термометр, - отозвался штурман. - А то климат у нас...

- Марш! - гаркнул капитан.

Дверь рубки открылась и закрылась.

- Сколько у тебя людей сейчас следит за двигателями? - спросил капитан.

- Трое, - ответил главный бортмеханик.

- Разбуди всех, и еще раз разберитесь с тягой. У вас я буду после штурманской.

- Выбросьте ваш бортовик, горе-пилоты, - посоветовал главный бортмеханик.

- Ну, ты-то хоть можешь помалкивать? - взмолился капитан. - Иди работай. Иди, иди.

Главный бортмеханик тихо и невнятно выругался. Дверь рубки снова открылась и закрылась.

- Итак, господа пилоты, - медленно произнес капитан, - давайте-ка разбираться...

Эти слова капитана, запах озона и задняя часть экрана радара были последним, что я слышал, чувствовал и видел, прежде чем мне стало дурно. То есть, собственно, что значит - дурно... Так, легкое помутнение.

Когда все мои чувства и сознание вернулись ко мне, в рубке было очень тихо. Судя по всему, в ней никого, кроме меня, не было.

Я очень осторожно выглянул из-за экрана радара. Никого. Такое случалось впервые, чтобы в рубке никого не было. Мне даже стало как-то не по себе. Нужно сидеть здесь и не высовываться, подумал я и выполз из-под экрана прямо на середину рубки. Нужно срочно спрятаться обратно за экран, подумал я и взобрался в кресло второго пилота. Любознательский азарт абсолютно лишил меня осторожности.

Вознамерившись влезть в капитанское кресло, я вдруг понял, что в рубке что-то изменилось.

Запах. Да, именно запах. Я никого не видел, ничего не слышал, но почувствовал этот запах. Это был не просто запах, а чужой запах. А затем я ощутил, что в рубке кто-то есть.

Уж не знаю, как люди представляют себе представителя этой самой Сверхцивилизации, но то, что я увидел, произвело на меня сильное впечатление. Нет, не то чтобы это было нечто ужасное, непостижимое и непередаваемое... Вовсе нет. Скорее - даже наоборот... Неловко даже как-то говорить об этом...

Короче говоря, прямо посреди рубки сидел, вилял хвостом и пялил на меня глаза, склонив голову набок и высунув язык, рыжий лопоухий пудель.

Ну вот, уныло подумал я. Только этого мне и не хватало.

Здравствуй, Малыш.

Это не галлюцинация, не сон, не бред, не воображение и не трюк... Я проходил мимо... то есть, пролетал... вернее, перемещался... впрочем, неважно. Просто мне захотелось высказаться, и я решил сделать это в твоем присутствии. Слушай и молчи. Я постараюсь быть кратким.

Чтобы сказать то, что я скажу, мне пришлось обратить свое внимание на то, что людей что-то гнетет и они ищут чего-то. Может быть, они ищут меня, а может быть, и нет. Сомневаюсь, что они сами это знают. Случайно наши пути пересеклись...в широком смысле этого слова. То, что случайно для людей, не случайно для меня. А то, что случайно для меня, не случайно для кого-то еще. Так все устроено, Малыш.

Прежде чем делать что-то, людям необходимо чаще прислушиваться к тому, что сказали по этому поводу другие люди. Не для того чтобы следовать сказанному, но чтобы знать. Обо всем важном уже сказано. И даже то, что скажу я, есть повторение, но повторение новое, ибо сказано другим.

Пусть человек обозрит мир во всем его неохватном величии. Пусть отвлечется от мелких предметов и обыденных явлений, его окружающих, вырвется за границы его ограниченного кругозора. И даже вырвавшись за рубежи видимого, не сможет он исчерпать природу. Так устроено, что человеческой мысли не под силу охватить ее.

Люди покоряют пространство, материю, может быть, покорят и время...почему бы и нет? Однако люди, постигая ранее неизведанное, всегда останавливаются в растерянности перед бесконечностью. Такова человеческая мысль: ее предназначение - познание, а значит, ей нужно нечто, что познанию поддается. Ей нужна граница. Понимаешь, Малыш? Граница. Мысли необходимо где-то остановиться, чтобы суметь познать неизведанное и осознать познанное.

У природы же границы нет.

Человек в бесконечности - что он значит? Нет, он не велик и не ничтожен. Он на своем месте, куда его поставила природа, удерживая между двумя безднами - бездной величия и бездной небытия, ибо бесконечны вселенные, большие, чем человек, и бесконечны вселенные, меньшие, чем человек. Им нет предела, Малыш.

Человек мечтает пробиться к центру мироздания. Но его нет. В ряду познаваемого человеческие знания занимают не больше места, чем он сам во всей природе. Таков его удел: невозможность всеобщего познания и отсутствие полного неведения. Он плывет в безбрежном океане, не зная куда, волны бросают его в разные стороны. Но стоит найти какую-то опору, как она начинает колебаться, уходить из-под ног, сотрясаемая новыми познаниями. И вновь человека бросает из стороны в сторону. Вокруг нет ничего незыблемого, и гнаться за ним есть сущность человеческой жизни, ибо она не терпит пустоты.

Пусть человек вдумается во все это и содрогнется. И любознательность его вдруг сменится изумлением. Но я знаю, что все равно он предпочтет безмолвному созерцанию отчаянное исследование.

Пусть человек начнет это исследование с самого себя, ибо я могу подтвердить, что никакой сверхразум не сможет познать человека больше, чем сам человек.

Сверхразум по сравнению с природой велик не более чем человеческий разум. Сверхразум - это просто другой разум. И каждый разум должен прежде всего познавать самого себя. Даже если это будет длиться бесконечно.

Я все сказал.

Спасибо, что выслушал, Малыш.

Он продолжал смотреть на меня, склонив голову набок, высунув язык и виляя хвостом. Я тихонько взвизгнул и потерял сознание.

***

Капитан, сидя за выдвижным столиком на камбузе, отрезал небольшой кусочек бифштекса и произнес:

- Я так и знал, что это штурманские приколы. - Он положил кусочек бифштекса в рот и задумчиво пожевал.

- Можете выбросить меня за борт, - мрачно сказал штурман.

- Лучше выбрось барометр, - посоветовал капитан и, обращаясь к коку, сказал: - Годится. Очень даже ничего. Можешь подавать к обеду.

Капитан поднялся и вышел из камбуза в коридор, где его с хмурым выражением лица ждал штурман, прислонившись плечом к стене.

- Пассажиры ни о чем не знают? - спросил капитан.

- Они спали как сурки, - отозвался штурман. Он покряхтел. - Знаете, капитан, я уже семь лет в космофлоте. Всякой ерунды навидался, но то, что было сегодня ночью, - это в первый раз.

- Да брось ты, - недовольно заметил капитан. - Просто психанул бортовик, да и ты спросонья напортачил в расчетах. ЧП, конечно, но и не откровение.

Штурман снова покряхтел.

- Капитан, - осторожно произнес он, - а может, мы это и искали?

Капитан резко развернулся и, набычившись, в упор посмотрел на штурмана бешеным взглядом.

- Убью, штурман, - очень тихо сказал он дрожащим голосом. - Только вякни об этом - убью. Мы ничего не ищем. Мы работаем, понял? Это они ищут. Сегодня ночью произошел всего лишь сбой оборудования, не считая сбоя в твоих мозгах, ясно?

- Да, капитан, ясно, - хмуро ответил штурман. - Я могу идти?

- Иди. Выспись.

Штурман, слегка покачиваясь, зашагал к своей каюте. Кок за спиной капитана тихонько засмеялся и ласково произнес:

- Ах ты, мой голубчик!

Капитан обернулся. Кок нежно трепал за шею рыжего лопоухого пуделя.

- Опять собака на камбузе? - раздраженно заметил капитан. Кок бросил на капитана умоляющий взгляд. - Ладно, черт с ним... - устало сказал капитан и тяжело вздохнул. - Жрите, сколько хотите. Как вы все мне надоели...

- Хочешь бифштексу, Малыш? - Кок положил миску перед пуделем.

Малыш задумчиво поглядел на ароматный кусок бифштекса и отвернул голову. Кок тревожно покачал головой и жалобно проговорил:

- Что-то он сегодня какой-то странный. Не заболел ли?

Капитан пожал плечами.

- Куда это он уставился? - осведомился он.

Малыш, повернув голову вправо, неотрывно смотрел на свое отражение в ярко начищенной алюминиевой дверце подсобного шкафчика.

- Ах ты, мой красавец! - нежно произнес кок.

Капитан поморщился, повернулся и направился по коридору к рубке.

- Может, показать его доктору? - спросил вдогонку кок.

Капитан, не оборачиваясь, молча на ходу махнул рукой.

А Малыш продолжал смотреть на свое отражение, склонив голову набок, высунув язык и виляя хвостом.